Константин Паустовский

Пустынная Таврида

(из книги "Книга о жизни")

     Через два  года, когда мне  было  уже четырнадцать лет,  мама настояла,
чтобы мы на этот раз поехали на лето не в Ревны, а в Крым. Она выбрала самый
тихий из крымских городков - Алушту.
     Ехали  мы  через  Одессу. Гостиницы в Одессе были переполнены. Пришлось
остановиться в подворье Афонского  монастыря,  около  вокзала.  Монастырские
послушники -  бледные  юноши  в рясах и черных лакированных поясах - угощали
нас щами из крапивы и сушеной камсы.
     Я был  в восторге  от  этих щей, от нарядного  белого  города,  шипучей
сельтерской воды  и от  порта.  Над ним  сизыми  тучами  носились  голуби  и
перемешивались с белыми тучами чаек.
     Опять я встретился с морем. У этих степных  берегов оно  было ласковее,
чем у берегов Кавказа.
     Старый  пароход  "Пушкин" шел в Ялту.  Над  морем  стоял штиль. Дубовые
планширы нагревались так сильно,  что на них  нельзя  было положить  руку. В
салоне  все  подрагивало и  звенело  от вращения пароходного  винта.  Солнце
проникало  через световой  люк, иллюминаторы и открытые двери. Меня поражало
обилие южного света. От него  сверкало все, что только могло  сверкать. Даже
грубые парусиновые занавески на иллюминаторах вспыхивали ярким огнем.
     Крым поднялся из морской голубизны,  как остров Сокровищ. Облака лежали
на   вершинах  его  сиреневых  гор.  Белый  Севастополь  медленно  плыл  нам
навстречу. Он  встретил наш старый пароход  полуденным пушечным выстрелом  и
голубыми крестами андреевских флагов.
     "Пушкин"  долго бурлил, разворачиваясь в бухте. Со дна взлетали фонтаны
пузырей.  Вода  шипела.  Мы  носились  с борта  на  борт,  чтобы  ничего  не
пропустить.  Вон  Малахов курган  и  Братское кладбище.  Графская  пристань,
Константиновский форт, выдвинутый в самые морские буруны, и мятежный крейсер
"Очаков", окруженный понтонами. Катера  с военных кораблей проносились мимо,
отбрасывая на корму малахитовую воду.
     Я смотрел как  зачарованный на все вокруг. Значит, на самом  деле, а не
только  в книгах  существует  этот город, где  умер Нахимов,  где рвались на
бастионах круглые ядра, где сражался  артиллерист Лев Толстой, где клялся  в
верности народу лейтенант Шмидт. Вот он здесь, этот город, - в горячем дне, в
перистой тени акаций.
     До  Ялты  "Пушкин" добрался вечером.  Он медленно вплывал  в  ялтинскую
гавань, как в садовую беседку, убранную огнями.
     Мы  спустились  на каменный  мол.  Первое,  что  я увидел, была тележка
черномазого  торговца.  Над ней висел  на шесте  фонарь. Он освещал пушистые
персики и большие сливы, покрытые сизым налетом.
     Мы  купили  персиков и пошли в гостиницу  "Джалита". Веселые носильщики
тащили наши вещи.
     Я так устал, что в  гостинице  тотчас уснул,  едва заметив сороконожку,
притаившуюся в углу, и черные кипарисы  за окнами. Несколько мгновений я ещё
слышал, как тоненьким голосом  напевал фонтан  среди двора. Потом сон поднял
меня  и понес,  покачивая, как в каюте, куда-то  далеко, в чудесную страну -
сестру таинственного Крыма.
     После  Ялты с её пышной  набережной Алушта  показалась мне скучной.  Мы
поселились на окраине, за Стахеевской набережной.
     Каменистая земля, пахучие заросли туи,  пустое море и далекие Судакские
горы -  вот все, что окружало нас в Алуште. Больше в  Алуште ничего не было.
Но и этого  было  достаточно,  чтобы  я постепенно  примирился  с Алуштой  и
полюбил её.
     Мы часто ходили с Галей на соседний виноградник и покупали там  сладкую
шашлу,  крупный холодный  чауш  и  розоватый  мускат.  На винограднике  пели
цикады. На земле цвели маленькие, с булавочную головку, жёлтые цветы.
     Из белого  низкого дома выходила пожилая женщина Анна Петровна, с таким
загорелым лицом, что серые её глаза казались совершенно белыми. Она нарезала
нам  виноград.  Иногда  она  высылала  к  нам  свою  дочь  Лену,   босоногую
семнадцатилетнюю девушку  с выгоревшими косами,  заложенными  венком  вокруг
головы, и такими же серыми глазами, как у матери.
     Эту  девушку  взрослые  прозвали  "русалкой".   В  сумерки  Лена  часто
проходила мимо нашей дачи, спускалась к морю,  купалась  и долго  плавала, а
потом возвращалась с полотенцем на плече и пела:
     Там, в голубом просторе,
     В лазоревой дали,
     Забудем мы и горе
     И бедствия земли.

     Галя подружилась  с  Леной  и  выпытала у неё  все. Галя вообще  любила
подробно расспрашивать людей обо всех обстоятельствах жизни. Она  делала это
с упорством близорукого и любопытного человека.
     Оказалось,   что  Анна  Петровна  -  вдова,  бывшая  библиотекарша   из
Чернигова, что Лена заболела туберкулезом и доктора посоветовали увезти её в
Крым.  Анна Петровна приехала в  Алушту. В Алуште она вышла замуж за старого
украинца, владельца виноградника. Старик вскоре умер, и теперь Анна Петровна
и Лена остались единственными  хозяевами этого виноградника. Зимой Лена жила
в Ялте, училась в ялтинской  гимназии, но по воскресеньям приезжала в Алушту
к матери. Болезнь Лены совершенно прошла.
     Лена  собиралась   после  окончания  гимназии   стать   певицей.   Галя
отговаривала её  от  этого. По  мнению Гали, единственным достойным занятием
для женщины было преподавание. Сама Галя  хотела быть сельской учительницей.
Мне все эти Галины мысли давно наскучили, тем более что она говорила о своем
будущем призвании  слишком много и  доказывала  всем, хотя с ней  никто и не
спорил, что нет лучшего занятия на свете, чем быть педагогом.
     Меня почему-то злило,  что Галя отговаривает Лену сделаться  певицей. Я
любил  театр.  Назло  Гале я восторженно рассказывал  Лене  обо всех пьесах,
какие видел в театре: "Синей  птице", "Дворянском гнезде", "Мадам Сан-Жен" и
"Горе от ума".
     Я многое  преувеличивал.  Я предсказывал Лене  заманчивое будущее.  Мне
нравилось думать,  что загорелая и  худенькая эта  девушка, плававшая в море
лучше любого матроса, когда-нибудь выйдет на сцену в тонком платье с треном,
на груди у неё  будет  вздрагивать от дыхания тёмный  цветок, и даже  сквозь
пудру будет проступать на её лице морской загар.
     Я  окружил  Лену своими безудержными мечтами. Она слушала меня, откинув
голову, будто косы оттягивали её  назад, и едва заметно краснела. Иногда она
спрашивала:
     - Ну, сознайтесь, вы все это выдумываете? Правда? Я не буду сердиться.
     Она говорила  мне "вы", хотя была  на три  года старше меня. В то время
"ты" говорили друг другу только очень близкие люди.
     Я  не мог  сознаться в этом,  потому  что  искренне  верил  всему,  что
выдумывал. Это свойство  стало  причиной многих моих несчастий. Удивительнее
всего было то,  что за всю жизнь я не встретил ни  одного человека,  который
захотел бы понять или хотя бы оправдать это свойство.
     Но Лена  мне  верила.  Ей хотелось верить  всему, что я выдумывал. Если
два-три  дня  я  не приходил с Галей  на виноградник, она сама приносила нам
виноград, говорила,  смущаясь,  маме:  "Это Анна  Петровна  прислала  вам  в
подарок", - и, улучив минуту, быстро шептала мне:
     - Ей-богу, это свинство! Почему не приходите?
     Отец вскоре уехал из Алушты. Ему нужно было по делам в Петербург. Потом
уехал Боря - держать экзамен в Киевский политехнический институт.
     Мама  была  почему-то встревожена отъездом  отца и не  обращала  на нас
внимания. Она даже была рада, когда мы целыми днями пропадали у моря и её не
тревожили.
     Я все время бродил по пояс в воде и ловил под камнями крабов. Кончилось
это тем, что как-то, выкупавшись вечером в море,  я  простудился  и  схватил
воспаление  легких. Вдобавок  в первую  же ночь, когда я  лежал в жару, меня
укусила сколопендра.
     Шел август. Скоро начинались занятия в гимназии. Надо было возвращаться
в Киев.  Моя болезнь спутала все карты. В конце концов мама отправила Галю с
Димой, а сама осталась со мной.
     Я болел тяжело и долго. Все ночи я почти не опал. Было больно дышать. Я
старался дышать осторожно и  с  тоской  смотрел на белые стены.  Из трещин в
стенах  выползали сороконожки. Лампа  горела на столе.  Тени  от  склянок  с
лекарствами казались доисторическими чудовищами  -  они  обнюхивали потолок,
вытянув длинные шеи.
     Я поворачивал голову и смотрел на чёрное окно.  В нем отражалась лампа.
За этим отражением гудело море.
     Ночная  бабочка билась в стекло. Ей  хотелось улететь из  лекарственной
комнатной духоты.
     Мама спала в соседней  комнате. Я  звал её,  просил  пить  и  выпустить
бабочку. Мама выпускала её, и я успокаивался.
     Но потом, не знаю как, я видел, что бабочка садилась на сухую траву тут
же, за  окном, и, немного посидев, возвращалась  и опять влетала  в комнату,
большая, будто сова. Она  опускалась мне на грудь. Я чувствовал, что бабочка
тяжёлая, как камень, и что вот сейчас она раздавит мне сердце.
     Я снова  звал  маму и  просил,  чтобы она прогнала бабочку.  Мама, сжав
губы, снимала с меня тугой горячий компресс и укутывала меня одеялами.
     Я  потерял  счет  ночам,  наполненным  непонятным гулом  и  сухим жаром
простынь.
     Однажды днём пришла  Лена.  Я не сразу  сообразил, что это она. На  ней
было коричневое форменное платье, чёрный передник и  маленькие черные туфли.
Светлые её косы были тщательно заплетены и висели,  перекинутые на грудь, по
сторонам загорелого лица.
     Лена  пришла попрощаться перед  отъездом  в  Ялту. Когда мама вышла  из
комнаты, Лена  положила мне  руку на  лоб. Рука была холодная, как  льдинка.
Конец косы упал мне на лицо. Я чувствовал тёплый и свежий запах волос.
     Вошла  мама. Лена быстро убрала руку, а мама сказала, что Лена принесла
для меня замечательный виноград.
     - Лучшего у нас, к сожалению, нет, - ответила Лена.
     Отвечая, она смотрела не на маму, а  на меня, будто  хотела сказать мне
что-то важное.
     Потом  она ушла.  Я слышал, как она сбежала по лестнице. В доме,  кроме
нас, никто уже не жил,  все разъехались,  и потому каждый  звук  был  хорошо
слышен.
     С  этого дня я начал поправляться. Доктор сказал, что после того, как я
встану, мне  надо будет прожить в Алуште  не меньше двух  месяцев, до самого
ноября. Надо  окрепнуть  и отдохнуть.  Тогда мама решила  выписать из  Киева
Лизу,  чтобы  она  присматривала  за  мной  и меня  кормила.  Сама  же  мама
торопилась в Киев - я не знаю почему.
     Лиза приехала  через  неделю, а  на  следующий же день  мама уехала  на
лошадях в Симферополь.
     Лиза  все  время  ахала.  Она  ни  разу  не   видела  моря,  кипарисов,
виноградников - мама вывезла Лизу в Киев из Брянских лесов, из Ревен.
     Я  остался с  Лизой.  Я  уже  начинал вставать. Но выходить  мне ещё не
позволяли.  Весь день я сидел на застекленной террасе под осенним и не очень
жарким солнцем и - читал. Я нашел в комоде "Тристана и Изольду". Я несколько
раз прочел  эту удивительную  легенду, и каждый  раз после того,  как  я  её
перечитывал, мне становилось все грустнее.
     Потом я решил сам  написать  что-нибудь вроде  "Тристана и  Изольды"  и
несколько дней сочинял повесть. Но дальше описания морской бури у скалистого
берега я не пошел.
     В конце сентября доктор позволил мне наконец выходить. Я бродил один по
безлюдной  Алуште. Я  любил  ходить  на  пристань  во время  прибоев.  Волны
катились под дырявым настилом. Через щели взлетали струи воды.
     Однажды я зашел к Анне Петровне. Она напоила меня кофе и сказала, чтобы
я непременно приходил в воскресенье, так  как в этот день должна приехать из
Ялты Лена. Всё время после этого я думал, как я встречусь с Леной.
     Это воскресенье я помню  ясно, будто оно  было вчера, потому что в этот
день случилось два события.
     Я знал, что Лена приедет из Ялты утренним катером. Я пошел на пристань.
Но  как только катер показался из-за мыса, я  спрятался за дощатый  киоск. В
нем продавали  открытки  с видами Крыма. Я сел на камень и просидел  там все
время, пока  катер не  подошел  к  пристани. С него сошла  Лена  и,  поискав
кого-то на пристани, медленно пошла домой.
     Я боялся, что она меня заметит. Это было бы совсем глупо. Она несколько
раз  оглянулась,  потом  возвратилась  к  пристани  и  немного  постояла   у
деревянной тумбы с афишами. Она делала вид,  что  читает афиши, хотя все они
уже были оборваны и висели клочьями.
     Украдкой я смотрел на неё. На голову  она накинула тёплый белый платок.
Она побледнела  и  похудела  в Ялте. Она  стояла около тумбы, опустив глаза,
хотя ей надо было поднять их, если она действительно читала афиши. Потом она
ушла уже совсем.
     Я подождал немного и вернулся домой. Мне было стыдно своей трусости.
     Я не знал, идти мне теперь  к Лене или  нет. За обедом  я ничего не ел.
Лиза  пригрозила  мне,  что  пошлет  об  этом  телеграмму  маме.  Лиза  была
малограмотная, и я только усмехнулся на её угрозу.
     После обеда я наконец решился, надел шинель и вышел. Лиза крикнула  мне
вслед, чтобы я застегнул шинель, но я не послушался.
     Я подошел к винограднику. Он уже был совсем багровый. Я открыл калитку.
Тотчас  хлопнула  дверь в  белом  доме,  и  я  увидел  Лену. Она  бежала мне
навстречу в одном платье.
     Это был  хороший день. Я  перестал стесняться  и рассказывал  о Ревнах,
учителе географии Черпунове  и тете Наде. Лена незаметно подкладывала мне на
тарелку то виноград, то сливы - ренклоды. Потом она сказала:
     -  Почему вы пришли в  расстегнутой шинели  в такой холод? Перед кем вы
франтите?
     - Вы же сами выбежали в одном платье, - ответил я.
     - Потому что... - сказала  она  и замолкла, - Потому что у  меня  не было
воспаления легких.
     Румянец проступил у  неё под загаром. Анна Петровна, посмотрела на Лену
из-под очков и покачала головой.
     - Лена, не забывай, что тебе уже семнадцать лет.
     Она сказала это  таким  тоном,  будто  Лена  была  совершенно  взрослой
женщиной, а между тем делает глупости.
     Анна  Петровна и  Лена проводили меня до  дому и  зашли  ко  мне, чтобы
посмотреть, как я живу. Лиза покраснела, как свёкла, но быстро успокоилась и
пожаловалась Анне Петровне, что я не  слушаюсь и хожу в расстегнутой шинели.
Анна  Петровна  сказала,  чтобы  Лиза,  если  ей  что-нибудь  нужно,  всегда
приходила к ней. Лиза обрадовалась. У неё в Алуште не было знакомых. Изредка
она  гуляла  со  мной,  собирала полынь  и развешивала  её  в  комнате.  Всё
свободное время она гадала на картах.
     Лиза   была   краснощекая,  с   заплывшими  добрыми  глазками  и  очень
доверчивая. Она верила любой чепухе, которую ей рассказывали.
     Анна  Петровна с  Леной ушли.  Мне  стало скучно. Впереди  был  длинный
вечер. Мне хотелось опять пойти на виноградник, но я  знал, что этого нельзя
делать.
     Я  решил  писать свою  повесть, зажег лампу и сел  к  столу.  Но вместо
повести я написал первые стихи. Я их забыл сейчас.  В памяти осталась только
одна строчка:
     О, срывайте цветы на поникших стеблях...
     Мне  нравились эти стихи. Я собирался писать ещё долго, но  вошла Лиза,
сказала:  "Ишь чего выдумал - портить  глаза! Давно спать  пора", -  и задула
лампу. Я рассердился, сказал, что я уже взрослый, и обозвал её дурёхой. Лиза
ушла к себе, заплакала от обиды и сказала хриплым голосом:
     - Вот уйду завтра пешком в Киев - делай тут один чего хочешь.
     Я молчал. Тогда Лиза  сказала, что завтра  же пошлет маме  телеграмму о
моем  поведении.  У  неё была  страсть пугать  меня телеграммами. Она  долго
что-то ворчала в своей комнате, потом вздохнула:
     - Ну, бог с тобой. Спи. Ишь ветер какой забушевал на дворе!
     Над головой у меня висели круглые  стенные часы. Каждый раз,  когда они
били два  часа ночи, я просыпался. На  этот раз я тоже  проснулся и долго не
мог  понять, что случилось.  На стене мигал багровый свет. Окно выходило  на
море. За  ним однообразно гудел ветер. Я  сел на кровати и выглянул в  окно.
Над морем качалось зарево. Оно освещало низкие тучи и взволнованную воду.
     Я начал торопливо одеваться.
     - Лиза! - крикнул я. - Пожар на море!
     Лиза зашевелилась, вскочила и тоже начала одеваться.
     - Что же это может гореть на воде? - спросила она.
     - Не знаю.
     - Зачем же ты встал? - спросила Лиза. Спросонок она плохо соображала.
     - Пойду на берег.
     - Я тоже.
     Мы вышли. Ветер рванул из-за угла дома и охватил  меня  тугим  холодом.
Зарево подымалось к небу. Около ворот стоял дворник-татарин.
     - Пароход горит, - сказал он. - Что сделаешь, а!
     Мы сбежали к берегу. Около пристани,  очевидно на спасательной станции,
звонил колокол. На берегу стояли кучками люди. Я сразу  же потерял в темноте
Лизу.
     Рыбаки в высоких сапогах и штормовых плащах стаскивали по гальке в море
бот. Слышны  были торопливые голоса:  "Пассажирский",  "Мили две от берега",
"Корму задерживай, слышь, не давай раскатываться". Мокрые  рыбаки полезли  в
бот, разобрали весла. Бот подняло на волну, и он пошел в море.
     Кто-то  взял меня за локоть. Я  обернулся.  Рядом  стояла Лена.  Зарево
слабо освещало её. Я смотрел на Лену, на её строгое лицо.
     Мы молча стояли у края  набережной. В море  поднялась  белая ракета. За
ней поднялась вторая.
     -  Помощь подходит, -  сказала Лена. -  Если  бы не  мама, я  пошла  бы с
рыбаками на боте. Непременно пошла бы.
     Она помолчала и спросила:
     - Когда ты уезжаешь?
     У меня заколотилось сердце - так неожиданно она сказала мне "ты".
     - Должно быть, через неделю.
     - Значит, я увижу тебя. Я постараюсь приехать пораньше.
     -  Я  буду очень ждать, -  ответил я,  и мне показалось, что после  этих
страшных  слов я  сорвался  в пропасть.  Лена слегка оттащила,  меня от края
набережной.
     - Что же делать? - спросила она тихо. - Мама напугана. Она где-то здесь,
около пристани. Ты не сердишься на меня?
     - За что?
     Она не ответила.
     - Лена! - позвала из темноты Анна Петровна. - Где же ты? Идём домой!
     -  Я  завтра  уеду утренним дилижансом, -  прошептала Лена. -  Смотри  не
вздумай провожать. Прощай.
     Она  пожала мне руку и  ушла. Я смотрел ей вслед. Несколько мгновений -
не больше - был виден её белый платок, накинутый на голову.
     Зарево на  море  тускнело.  Над водой лег  зелёный луч прожектора.  Это
подходил на помощь горящему пароходу  миноносец  "Стремительный". Я разыскал
Лизу, и мы вернулись домой.
     Мне хотелось скорее лечь и уснуть, чтобы не думать о том удивительном и
хорошем, что произошло только что между мной и Леной.
     -  Утром,  когда  на  месте зарева  курился  слабый дымок, я  пошел  на
пристань и узнал,  что  в море горел пароход. Говорили, что в трюме парохода
взорвалась адская машина, но капитану удалось посадить пароход на прибрежные
скалы.
     Узнав эти новости, я ушел  далеко  по шоссе  в сторону  Ялты. Всего час
назад здесь проезжала на дилижансе  Лена. Я сел на парапет над морем и долго
просидел, засунув руки в рукава шинели.
     Я думал  о  Лене, и  у меня тяжело  билось сердце. Я вспоминал запах её
волос,  теплоту  её  свежего  дыхания,  встревоженные  серые  глаза  и  чуть
взлетающие тонкие брови. Я не понимал, что со мной. Страшная тоска сжала мне
грудь, и я заплакал.
     Мне хотелось  только одного - видеть  её  все время, слышать  только её
голос, быть около нее.
     Я было совсем уже решил идти сейчас же пешком в Ялту, но в это время за
поворотом шоссе заскрипела мажара. Я  быстро вытер глаза, отвернулся и начал
смотреть  на  море. Но  опять набежали  слёзы, и я ничего  не увидел,  кроме
синего режущего блеска.
     Я озяб и никак не мог унять дрожь во всем теле.
     Проезжавший на  мажаре старик  в соломенной  шляпе  остановил лошадей и
сказал:
     - Садись, друг, подвезу до Алушты.
     Я влез в мажару. Старик оглянулся и спросил:
     - Ты, часом, не из сиротского дома?
     - Нет, я гимназист, - ответил я.
     Последние  дни  в Алуште были необыкновенно  грустные и хорошие. Такими
всегда бывают последние дни в тех местах, с которыми жаль расставаться.
     С моря нахлынул туман. От него отсырела трава перед нашей дачей. Сквозь
туман просвечивало солнце. Лиза топила печку жёлтыми акациевыми дровами.
     Падали листья. Но они были  не золотые, как у нас в Киеве, а сероватые,
с лиловыми жилками.
     Волны бесшумно выходили из тумана, набегали на берег и бесшумно уходили
в туман. Мёртвые морские коньки валялись на прибрежной гальке.
     Чатыр-Даг  и  Бабуган-Яйла закутались в облака.  С гор спускались отары
овец.  Одичалые овчарки  бежали  позади  отар,  подозрительно  поглядывая по
сторонам.
     Стало так тихо от тумана и осени, что со своего балкона я слышал голоса
внизу,  в  городке.  В  чебуречной  на базаре  жарко  горели мангалы,  пахло
пригорелым жиром и жареной кефалью.
     Мы должны были уезжать с Лизой  в понедельник утром.  Лиза  уже  наняла
извозчика до Симферополя.
     Я  ждал  Лену в  субботу, но она не приехала. Я несколько раз  проходил
мимо виноградника, но  никого не заметил.  И в  воскресенье утром её тоже не
было. Я пошел к станции дилижансов. Там было пусто.
     Обеспокоенный, я вернулся домой. Лиза подала мне конверт.
     -  Какой-то  парнишка принёс, -  сказала  она. - Должно  быть, от  Анны
Петровны. Чтобы ты пришёл попрощаться. Ты пойди. Они хорошие люди.
     Я ушел  в  сад, разорвал конверт  и вынул полоску бумаги. На  ней  было
написано: "Приходи в шесть часов к трём платанам. Лена".
     Я пришёл к трём платанам не к шести, а к пяти часам. Это было пустынное
место.  В  каменистом овраге  около русла высохшего ручья росли три платана.
Всё поблекло вокруг. Только кое-где доцветали тюльпаны. Должно быть, на этом
месте был когда-то  сад.  Деревянный мостик был  переброшен через ручей. Под
одним из платанов стояла ветхая скамья на заржавленных чугунных лапах.
     Я пришёл раньше назначенного времени, но уже застал Лену. Она сидела на
скамье под платаном,  зажав руки между коленями. Платок упал у неё  с головы
на плечи.
     Лена обернулась, когда я подошел к самой скамье.
     - Ты не поймешь, - сказала она и взяла меня за руку. - Нет, ты не обращай
внимания... Я всегда говорю ерунду.
     Лена  встала и  виновато улыбнулась.  Она опустила голову и смотрела на
меня исподлобья.
     - Мама говорит, что я сумасшедшая. Ну что ж! Прощай!
     Она  притянула меня  за  плечи и поцеловала в губы, потом отстранила  и
сказала:
     - А теперь  иди! И не  оглядывайся! Я прошу. Иди! Слёзы появились у неё
на глазах, но только одна сползла по щеке, оставив узенький мокрый след.
     И я ушел. Но  я не  выдержал и оглянулся.  Лена стояла, прислонившись к
стволу  платана, закинув голову, будто косы оттягивали  её назад, и смотрела
мне вслед.
     - Иди! - крикнула она, и голос её странно изменился. - Всё это глупости!
     Я ушел.  Небо  уже померкло. Солнце  закатилось за гору Кастель. С Яйлы
дул ветер, шумел жесткими листьями.
     Я не соображал, что все кончено, совсем все. Гораздо позже я понял, что
жизнь  по непонятной  причине  отняла  тогда у меня то,  что могло  бы  быть
счастьем.
     На следующее утро мы с Лизой уехали в Симферополь.
     В лесах за Чатыр-Дагом лил дождь.  Всю дорогу до Киева дождь хлестал по
вагонным окнам.
     Дома  моего  приезда как будто не заметили. Что-то  плохое  случилось в
нашей семье. Но я ещё не знал, что именно.
     Я был даже рад, что на меня не обращают  внимания. Я все  время думал о
Лене, но не решался ей написать.
     После этой осени я  попал в  Крым только в 1921  году, когда  все,  что
случилось  между мной  и  Леной, стало  воспоминанием, не причиняло боли,  а
вызывало только  раздумья. Но  у кого их нет, этих раздумий?  Стоит ли о них
говорить?

© "Библиотека в кармане"



--> Жильё в Крыму <--